|
|
Дневник лишнего человека
Тургенев Иван Сергеевич
Дневник лишнего человека
Сельцо Овечьи Воды. 20 марта 18.. года
Доктор сейчас уехал от меня. Наконец добился я толку! Как он ни хитрил, а не мог
не высказаться наконец. Да, я скоро, очень скоро умру. Реки вскроются, и я с
последним снегом, вероятно, уплыву... куда? бог весть! Тоже в море. Ну, что ж!
коли умирать, так умирать весной. Но не смешно ли начинать свой дневник, может
быть, за две недели до смерти? Что за беда? И чем четырнадцать дней менее
четырнадцати лет, четырнадцати столетий? Перед вечностью, говорят, все пустяки --
да; но в таком случае и сама вечность -- пустяки. Я, кажется, вдаюсь в умозрение:
это плохой знак -- уж не трушу ли я? Лучше стану рассказывать что-нибудь. На
дворе сыро, ветрено, -- выходить мне запрещено. Что же рассказывать? О своих
болезнях порядочный человек не говорит; повесть, что ли, сочинить -- не мое дело;
рассуждения о предметах возвышенных -- мне не под силу; описания окружающего
меня быта -- даже меня занять не могут; а ничего не делать -- скучно; читать --
лень. Э! расскажу-ка я самому себе всю свою жизнь. Превосходная мысль! Перед
смертью оно и прилично и никому не обидно. Начинаю.
Родился я лет тридцать тому назад от довольно богатых помещиков. Отец мой был
страстный игрок; мать моя была дама с характером... очень добродетельная дама.
Только я не знавал женщины, которой бы добродетель доставила меньше удовольствия.
Она падала под бременем своих достоинств и мучила всех, начиная с самой себя. В
течение пятидесяти лет своей жизни она ни разу не отдохнула, не сложила рук; она
вечно копошилась и возилась, как муравей, -- и без всякой пользы, чего нельзя
сказать о муравье. Неугомонный червь ее точил днем и ночью. Один только раз
видел я ее совершенно спокойной, а именно: в первый день после ее смерти, в
гробу. Глядя на нее, мне, право, показалось, что ее лицо выражало тихое
изумление; с полураскрытых губ, с опавших щек и кротко-неподвижных глаз словно
|
|
